The lights are off, but I know my way.
that was a lot of fun to come to realization that somehow this city became a party i don't want to leave in a hurry anymore.

если в закатное время я дома, то стою босиком на кафельном полу кухни и смотрю на небо через стекло и пластик, выходящие на бетонные девятиэтажки, как бы сторожащие спокойствие раскинувшегося у их подножья частного сектора, и небо всегда одинаковое. я вижу его ярко-розовым, таким густым и насыщенным, как будто это не небо вовсе, а щедрые мазки гуашью поверх растянутого над городом полотна.
я никогда не скучаю ни по одному месту, в котором когда-либо была, в том смысле, что я скучаю сразу по всем местам одновременно.

при каждом удобном случае все только и делают, что спрашивают про учёбу, про мои дальнейшие планы на жизнь. почему бы вместо этого не спросить о том, что я думаю обо всех этих вопросах. я бы рассказала, что меня от них тошнит.
когда я отчислялась из университета, я держала в голове план перепоступления: хотела сдать литературу и пойти на журналистику в славный спбгу. я честно готовилась к экзаменам в октябре и ноябре, а после, зимой, я отправилась в какое-то районное государственное учреждение, где скучающая женщина какое-то время помариновала меня в коридоре и сказала, что согласно новым правилам я могу сдавать экзамены исключительно в досрочный период, к чему я не была готова ни морально, ни фактически. в следующем государственном учреждении спустя месяц пять пар отупевших глаз сказали мне, что это не правда, но за это никто не понесёт ответственность. знаете, что я ненавижу больше всего? то, с какой важностью люди в этих жутких местах держат тебя в коридоре с дешёвыми кожаными кушетками в течение нескольких минут перед тем, как принять, пока они совершенно ничем не заняты. я ненавижу эту огромную государственную машину по переработке пустоты в пустоту, это громадное мёртвое разлагающееся животное с роем мух в пустых глазницах.
я могла бы _не сдаваться_, _не опускать руки_, засесть над книжками и всё свободное время посвятить подготовке, но я этого не сделала, потому что у меня не было на это никаких сил. вместо этого я пряталась на работе, пока не затих ад в моей голове (буря в моём стакане, если со стороны), и это как всегда помогло.
сейчас апрель, я спокойна и не реву по ночам, а снег, кажется, никогда не растает. но здесь всегда так кажется. я придумала себе новые планы на жизнь (звучит несерьёзно, но you should never seem sereous talking about your life). концепция такая: я никуда не тороплюсь, делаю, что хочу и всё себе прощаю. но это общее, в детали я вдаваться не хочу; замена большинства деталей не вредит работе целого механизма.

теперь в этом городе я люблю почти всё: на студенческой открылась кофейня, в которой я сейчас всё это печатаю, рядом две пекарни, мимо которых я буквально пробегаю с закрытыми глазами, чтобы не искушать себя и не испытывать свой кошелёк. в центре тепло и почти сухо, на каждом углу кофе и кино, но кино в этой связке скорее для рифмы. ещё в центре очень хорошо, если идти вниз по ленина, чем дальше, тем лучше: мимо универсама, череды кофеен, штаба навального и театра кукол, к большим стеклянным зданиям, потом к вокзалу. или в начале красного проспекта, у новой филармонии и стоквартирного дома. или где-нибудь на октябрьской. ну, просто на октябрьской. мне не кажется странным, что я ненавидела этот город так сильно, что эта ненависть даже не жила внутри меня, а была чем-то самостоятельным, почти физически осязаемым, моей тенью в мои худшие дни — я просто больше этого не чувствую. стоило уехать за четыре тысячи километров, чтобы сбросить свою боль в неву, и теперь я думаю: если каждый приезжает в петербург вот так прощаться со своим прошлым, насколько же нева чужим прошлым отравлена.
когда зацветут деревья, мне, наверное, перестанет быть грустно от слова совсем, но зимой здесь, в сибири, всё равно плохо. больше ни одной зимы здесь не хочу.